Театр начинается с афиши

  • Искусствовед
  • Обсудить
  • О театральных афишах, театральной публике, фестивальных спектаклях, о том, как выбрать свой путь и не превратиться в постмодерниста Светлане Никовой специально для Most.tv рассказал главный режиссер Липецкого академического драматического театра им.Л.Н.Толстого Сергей Бобровский.

    polk_ptica.jpg

    — С чего сегодня начинается театр — с афиши или с вешалки? Для меня начало вашей работы в театре навсегда будет связано с появлением в Липецке талантливо сделанной полноцветной театральной афиши. Хочу сделать комплимент — афиша спектакля «Полковник-птица» цепляет именно как живописное произведение. Кто ее автор?

    — Оксана Столбинская. Мы вместе работали. Наша последняя общая работа — афиша по «Дуэли» Чехова. Всегда очень интересно, очень сложно искать это выражение.

    duel.jpg

    — Как книжный заголовок, да?

    — Да. У нас, кстати, как книжная обложка и получилось. Книжная серия такая есть, очень скупая, очень камерная. Цветные афиши здесь появились только почему-то с моим приходом. Вот эта афиша (показывает на афишу к спектаклю «Моя жизнь») — это негатив старых афиш. Я поместил его на черный фон, я люблю, когда текстовые вещи работают. Я просто дал старую форму в обратной перспективе. Я почему ее повесил над своей головой?

    moya_zhizn.jpg

    — Не забывать?

    — Да, знаковая «Моя жизнь», Чехов, вот таким образом печатали имена всех участников. Мы сейчас от этого ушли, но иногда возвращаемся — афишу «Банкрутъ» мы сделали примерно в том же виде.

    — Но с цифровым кодом. Время меняется.

    — И определенный подтекст, можно подумать, что это «Банкрутъ» про театр, собственно. Хотелось таких легких ассоциаций. Эту нишу необходимо было пробивать, потому что сознание не было готово к таким легким, но необходимым изменениям. Первую программку мы сделали на «Обыкновенную историю». Хочется и при разработке этого информационного языка, через эти как бы рекламные образные ходы прежде всего настроить зрителя на спектакль. Я не люблю кричащих плакатов, которые просто сокрушают.

    — A la Маяковский?

    — Нет. Маяковского бы... (смеется).

    — На Маяковского согласились бы?

    — В зависимости от спектакля, от высказывания. Вот, кстати, «Квадратура круга», мы со шрифтами поработали, с той стилистикой, времени Маяковского.

    — Смягчили все шрифтами.

    — Да, не хочется какого-то такого засилья и художнического доминирования, где мы просто живописность порой рассматриваем, а утрачиваем информативный слой. Я за этим пытаюсь следить. Для меня это тоже очень важно и, мало того, это очень интересно. Не хочется лишний раз иллюстрировать идею спектакля, хочется вогнать в недоумение в какое-то, в загадку или, порой, по ложному пути повести.

    kvadratura.jpg

    — По ложному пути?

    — Ну да. Зачастую журналисты задают вопрос: «О чем ваш спектакль?». Не люблю на него отвечать. Я обычно глубокомысленно делаю вид, что «вот примерно об этом», на самом деле это может быть вполне ложная такая тропинка (улыбается). Ей доверять до конца не нужно. Не хочется сразу настраивать зрителя на то, чтобы он пришел и вот это искал, а потом сказал: «А нет, подожди, да этого вообще тут нет». Или — это вообще не совсем про то. Хочется оставить его свободным. Направить, но оставить свободным, чтобы у него было свое впечатление. Умный зритель, чуткий, он все равно будет искать что-то свое и своей душе доверять. Вот этого хочется.

    — Мечта режиссера — чуткий зритель. А кто ваш зритель, кому вы адресуете ваши спектакли?

    — Я об адресе спектакля, конечно, думаю. Я ставлю себе определенную цель, задачу, иначе было бы... не совсем было бы честно. А если я, допустим, замкнулся на ситуации «вот собственно я так чувствую и как хотите это понимайте», так или иначе это лукавство, я так не делаю. Я представляю условную такую семью — мама, папа, может быть там бабушка с дедушкой, может быть внук, определенного возраста. Обычная семья, не филологи, не театралы, не критики. Если бы я ориентировался на критиков, тогда бы бедный зритель мог бы себя потерять. Мне бы хотелось охватить всех зрителей, но прежде всего, я исхожу из того, чтобы у вот этой семьи была возможность что-то после спектакля обсудить. Хочется, чтобы у них возникла какая-то тема общая, чтобы они могли все по этой части высказаться. Поэтому, мне нужно, как Ленину, пролетариям объяснить значение революции, чтобы они добровольно взяли оружие.

    — Золотую пулю отлить.

    — Да (смеется). Мне хочется вот такое сделать, чтобы всем было это интересно. Почему литература становится классической? Потому что она обращается вот к этой золотой середине, к какому-то золотому сечению в человеке, к его духовным потребностям. И тогда тебе обеспечена слава в веках.

    — Возможна ли слава в веках для театрального режиссера?

    — Для театрального режиссера ее никогда не будет, мы однодневки. Мы зависим от времени очень сильно, от манеры исполнения, от конкретного языка, который свойственен театру. Жизнь спектакля может быть и длинной, «Юнона и Авось» тридцать лет существует, другое дело что там от нее осталось. Или контекст поменялся и спектакль исчез, или наоборот, раз и вдруг что-то подчеркнул. Как сейчас, мне кажется, произошло с «Полковником-птицей», он больше актуализировался. Я не хотел его таким острым делать, я не люблю социально — политические такие позитуры. Мне хотелось, чтобы художественная составляющая доминировала прежде всего, а не сиюминутная ситуация. Так что мы все равно, как бабочки-однодневки существуем. В чем и прелесть, и полнота. Нужно понимать, что век наш короток. Я, допустим, никогда не жалею, когда спектакль приходится списывать.

    — Нисколько?

    — Серьезно. Абсолютно не жалею. Мне сейчас нужно был списать спектакль «Она», я без сожаления. Если есть потребность, пусть столько и живет. Если у него совсем короткая жизнь так случится, ну что же, значит мы куда-то там не попали. Но хотелось бы чтобы он продержался лет пять — нормальная жизнь для спектакля.

    — А большая разница между идущим в театре спектаклем и снятым на видео? Все театральные режиссеры говорят — невероятная, надо смотреть в театре.

    — С этим сложно поспорить, потому что театр — живое действие. Другое дело, мне бы вот хотелось посмотреть «Ревизора» Мейерхольда. И мне все равно будет, устарел он или не устарел! Я по тем маленьким отрывкам, где художественное, эстетическое настолько сильно, что такой спектакль, наверное, мог быть вечным. Потому что это такое мастерство, это такой универсальный язык, в театре он, наверное, тоже существует, если не только на идее пьесы держится спектакль, но прежде всего на его форме. Внешняя форма, заданная Мейерхольдом, она даже через записи чувствуется, не то что через видеозаписи, даже просто, когда читаешь записи с репетиций ты уже многое понимаешь, а еще фотографии, или вдруг кусочек какой-нибудь покажут. Что это за рожа! Или что это за жест Хлестакова! И тебе сразу вся картина становится видна. Записи Епиходова, Станиславского, в «Вишневом саде» там кусочек Качалова, и ты по микроэпизоду понимаешь, что «Вишневый сад» это комедия. И ты радуешься, что этот маленький эпизодик остался, и он до сих пор смешон, до сих пор выразителен. Потому что в вечное как-то попали. Стоит ли снимать спектакли? Наверное, стоит. Сколько они там проживут, это как Бог даст, но дай Бог, чтобы что-то оставалось, потому что жизнь может быть короткая у спектакля в силу тех или иных причин. У него может просто не найтись аудитории.

    — Сегодня, например?

    — Да. Я ставил свой первый спектакль «Акт», который был очень громким, но громким только на фестивалях. На него не находилось такого количества людей, которые бы от него балдели. Я его задумывал как фестивальный спектакль. Это моно-спектакль, и я знаю, что публика будет в теме, ей будут все отрывки известны — и Чехов, и Пушкин, и Жан-Жене, и Чуковский — все эти тексты они прекрасно знают. А вот в связи с чем они возникают, как они возникают, там, где зазор, могут оценить только критики или коллеги по работе. Такие работы глупо ставить на большой зал, не нужно совершенно, потому что ты не найдешь аудитории. И в силу этого жизнь спектакля короткая становится. Так и стал фестивальным спектаклем.

    — Фестивальное кино, фестивальные спектакли...

    — Очень элитарная, очень узкая аудитория. Мне, честно говоря, тогда надоело этим заниматься. Я думаю, а для кого я работаю, для критиков и только для своих? Какой-то самопиар, какая-то гордость в этом и отделенность от народа. Я вдруг себя переформулировал: «Нет, подожди. Ты для чего учился в институте, вообще для чего туда пошел? Чтобы что, только среди своих коллег известным, самовыражаться?». Хотя были такие желания у молодого режиссера Бобровского. А потом я подумал: «Ты поработай с народом, с простым человеком, заинтересуй его? Ты можешь это сделать?». Вот много-много лет я этим занимаюсь, поле непаханое и каждый раз все нужно делать заново (смеется). Берешь классиков, потому что они в эту середину попадали, с ними как-то проще, потому что они тебе помогают. В них уже, если ты чувствуешь, если ты не привносишь избыточной режиссуры, своего высказывания к этому какого-то, если ты дополняешь их мысль, то тогда они тебе помогают. А если не чувствуешь, то получится максимум постмодерновый спектакль, где от автора ничего не останется. Так, кстати, и был построен «Акт» — сплошные цитаты, цитатное мышление. Но я даже когда строил этот спектакль, сказал себя на чьей я стороне: «Ты сейчас с кем, с постмодернистами или...?». На фестивалях его вот так и декларировали. И те, кто постмодернизм поддерживали, они почему-то голосовали именно за этот спектакль. Я их обманул, по сути дела. У меня было абсолютно логичное психологическое обоснование этого всего. Почему? Потому что все это идет из уст актрисы, которая убила своего ребенка дабы совершить вот эту актерскую карьеру. Видимо далеко не пошла, а все-таки сошла с ума по поводу убийства своего ребенка. И из ее уст — цитатное мышление, ничего своего, это для меня патологическая судьба этой актрисы. Я вот этого человека театра, который кроме театра ничего не видит, определял в клинику сумасшедших, в одиночную палату, где его никто не видит и только монолог вот этот — ничего своего. Ничего своего, лишь какой-то маленький эпизод, когда она в подушке вдруг представляла, что это ее ребенок и пела колыбельную. Но своим голосом, своими мыслями она не разговаривала. Постмодернизм это?

    — Я отвечу. Есть два ярких признака, определяющих постмодернистский характер произведения — «смерть автора» и «цитатность». Вы их оба показали. Я бы даже сказала — подчеркнули. Другое дело, что задача ваша была иной. Вы вдвойне слукавили.

    — Да. Но моя профессия — профессия обманщика все-таки. Дай Бог, чтобы этот обман был возвышающий. Тем самым я сохранил себя, не стал в современного постмодерниста превращаться, мне это претило. Мне вообще претит позиция избранного, этакого демиурга. Нет, я еще так же и в мире, я в государственном учреждении и я должен бросать эти семена доброго, вечного на этом непаханом поле. С другой стороны, мне не хватает такого максимализма, когда можно сказать «Да и ... ! Вот что хочу ... !» (смеется).

    Сейчас в соцсетях

    В мире

    Наверх